Архив рубрики: Юлия Шувалова: Творчество

Упражнения в Одиночестве — 16

пол-арден-важно-не-то-кто-ты-есть



«Если вы не можете решить проблему, это потому, что вы играете по правилам». — Пол Арден

Как бы не были глубоки корни нашего одиночества, мы задерживаемся в нем по инерции. Никому не хочется остаться одному, и даже когда ощущение отчужденности нарастает, многие из нас оттягивают разрыв. Иногда мы боимся сделать это первыми, потому что чувствуем себя виноватыми, даже если вины нашей нет. Но чаще мы просто боимся неизвестности. Это тот самый страх, о котором рассуждает Гамлет в своем монологе:

Так трусами нас делает раздумье,  
И так решимости природный цвет
Хиреет под налетом мысли бледным.
И начинанья, взнесшиеся мощно,
Сворачивая в сторону свой ход,
Теряют имя действия1.

Не то чтобы я никогда не задумывалась о последствиях своего выбора, но всё же самые прекрасные результаты и переживания рождались тогда, когда я не спрашивала себя, могу ли я себе это позволить. Могу ли я, родившись и живя в непрестижном спальном районе, поступить в МГУ? Могу ли я пойти на Би-Би-Си, вначале на стажировку, а потом фрилансером? Могу ли я начать писать блог на английском, хотя это мой второй язык? Могу ли я нести свои стихи и прозу людям? Могу ли я..?

Мой гамлетовский выбор лежал именно в этой плоскости: позволить себе делать что-то, потому что я разрешаю это себе. На этом пути мы тоже нередко оказываемся одиноки, ведь исподволь мы надеемся на поддержку и одобрение ближнего круга. А вот гарантии этого нет, и в один прекрасный день вы можете обнаружить, что цвет вашей решимости хиреет под налетом вовсе не ваших мыслей, а того, что думают и говорят вокруг вас. Разумеется, личностный рост в том и состоит, чтобы делать необходимое без оглядки на окружающих и без их поддержки. Однако многие, кто жил и трудился «вопреки», знают, что это нелегко.

Самое сложное — это позволить себе упростить свою жизнь. Обычно речь идет о вещах. Но, увы, избавиться от ненужных предметов — это еще полдела. Истинное упрощение требует избавляться от всех бэконианских «призраков», которые населили дворец вашей жизни. Такое упрощение действительно требует разрушить дворец до основания и возводить его заново, руководствуясь лишь своими принципами. В реальной жизни, идя путем упрощения, вам придется принимать непопулярные, а то и опасные решения, не надеясь на одобрения, не рассчитывая на поддержку, а временами и вовсе сталкиваясь с враждебностью.

… Стоял сентябрь 2009 года. Я предчувствовала скорые и неприятные перемены на работе. Было ясно, что нужно как-то действовать, но как? Я уже начала рассылать резюме, но замены пока не было. Как таковая, перспектива остаться без работы меня не пугала, но угроза нависала второй год подряд, и вот с этим я пыталась бороться. И да, мне было одиноко, потому что все знакомые работали на себя, а я расхлебывала последствия выбора в пользу работы в компании.

С этими мыслями я зашла в магазин MAGMA на Олдэм-роуд — золотой прииск литературы по рекламе, архитектуре и дизайну. Блуждая взглядом по стеллажам, я наткнулась на карманного формата книжку с интригующим названием: It’s not how good you are, it’s how good you want to be2. Первое good было выделено серебром, второе золотом. Имя автора — Пол Арден — мне ничего в тот момент не говорило. Я открыла оглавление и тут же увидела фразу: «Если вы не можете решить проблему, это потому, что вы играете по правилам»*.

Купив книгу, я отправилась на соседнюю улицу, в Nexus Cafe. Я собиралась просто выпить кофе и подумать о своей жизни, которая шла как-то не так. Nexus Cafe для этой цели подходило идеально: оно располагалось в цокольном этаже, здесь подавали хорошую еду на домашней, видавшей виды посуде, играла спокойная музыка, обязательно сидели пара-тройка типичных творческих людей, были полки с книгами и старое пианино. Прекрасное место, чтобы вспомнить, что счастье в мелочах.

Вместо этого, усевшись с большой серой чашкой латте, я открыла книгу Ардена… и не закрыла, пока не прочла всю целиком. Слезы то и дело наворачивались на глаза. Я читала про себя, этого замечательного, способного, трудолюбивого человека, которым восхищались окружающие, но которого семья и жизненный опыт воспитали «приятным» (nice), и он никак не мог взять в толк, как при этом оставаться «хорошим» (good). Разница между этими двумя словами не всегда понятна, но уловить её можно, даже если исходить только из многообразия значений слова nice. Скажем так: если вы nice, то вы ничто, потому что толком неясно, что имеется в виду. Good — это уже что-то внятное. Если вы good, то вы не bad и уж точно не evil. А вот про nice этого утверждать нельзя.

К сожалению, необходимость жить в социуме заставляет нас be nice, тогда как успех как в профессии, так и во всем другом приходит к тем, кто умеет be good. В идеале нужно научиться быть и тем, и другим, но мне в сентябре 2009 года открылось, что я каким-то образом то и дело попадаю в ситуации, где моему good приходится идти на уступки в пользу nice. При таком положении дел можно было вообще ни на что не рассчитывать, но без Пола Ардена я бы долго еще этого не знала.

Благодаря всего одной книге у меня исчез страх перед будущим, а в жизни начались перемены. Работу я всё-таки потеряла, с квартиры пришлось съехать, я вернулась к фрилансу, правда, в совершенно необычном для себя качестве: я пошла в прямые продажи. (Вероятно, мистер Арден, который много сделал на поприще рекламы, и здесь меня незримо направлял). К концу 2009 года я испытывала серьезный дискомфорт оттого, что работала за компьютером, а не с людьми. Правда, то количество людей, с которыми я общалась, встречалась и говорила в течение 2010 года, превышало нормальные человеческие потребности, но отдача была соразмерна.

1Шекспир, Уильям. Гамлет. Перевод М.Л. Лозинского. М.:Школьная библиотека, 1983

2Arden, Paul. It’s Not How Good You Are, It’s How Good You Want to Be. L.: Phaidon Press Limited, 2008. На русском: Арден, Пол. Важно не то, кто ты есть, а то, кем ты хочешь стать. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2014

*Перевод с английского Юлии Н. Шуваловой

Это Не Конец Книги-1 (перевод Юлии Шуваловой)

Читаю замечательную книгу о книгах. Это диалог, в котором действующие лица — историк-режиссёр Жан-Клод Карьер и историк-писатель Умберто Эко, а также модератор Жан-Филип де Тоннак. Диалог вёлся на французском языке, я читаю английский перевод, ну, а некоторые интересные места я решила переводить для Вас на русский. Комментарии приветствуются.

«Жан-Филип де Тоннак: Мы не можем предсказать будущее. Настоящее сегодня постоянно меняется. Прошлое, которое должно быть твёрдой и надежной точкой опоры, имеет тенденцию ускользать из виду. Не думаете ли вы, что мы здесь обсуждаем природу непостоянства?

Жан-Клод Карьер: Будущее не принимает в расчёт ни прошлое, ни настоящее. Авиапром сейчас работает над самолетами, которые будут доступны лет через двадцать; однако они делаются с расчетом на топливо, которого может уже не быть через 20 лет. Что меня действительно изумляет, так это полное отсутствие настоящего. Нас все больше захватывают ретро-тренды. Прошлое настигает нас так быстро, что «ретро» вскоре попросту будет означать моду прошлого сезона. Будущее, как и всегда, туманно, а настоящего становится все меньше, как будто его понемногу крадут.

Умберто Эко: (…) Недавний опрос объявил Квентина Тарантино лучшим режиссёром всех времён. Опрошенные, видимо, никогда не видели фильмы Эйзенштейна, Форда, Уэллса, Капра и т.д. Это неизменный недостаток всех подобных опросов. В семидесятых я выпустил книгу «Как писать диссертацию», которую перевели на многие языки. Первый из многих моих советов был: никогда не выбирайте тему из современности. Ваша библиография будет либо слишком мала, либо неавторитетна. Всегда выбирайте тему из более ранних эпох, — был мой совет. И однако сегодня большинство диссертаций исследуют проблемы современности. Мне приходит множество работ о моих собственных трудах. Это ненормально. Как вообще можно писать исследование о человеке, который ещё не умер?»

Перевод с английского Юлии Шуваловой

Рецензия: Екатерина Мурашова — Экзамен для Родителей

Ещё одна книга Екатерины Мурашовой «Экзамен для родителей» (М.: Самокат, 2014) – настоящий клад и очень удобное пособие для родителей (и учителей). Книгой можно пользоваться с 2 до 16 лет, то есть на протяжении всего периода взросления. Читателям предлагаются «билеты» – реальные жизненные ситуации, для решения которых требуется выбрать правильный ответ. Примечательно, что чем старше ребёнок, тем больше правильных вариантов, – но иногда их и вовсе может не быть. Так, одним из последних приведён случай, который подробно разбирается в уже упомянутой книге «Все мы родом из детства». Решение, предложенное автором, сработало на практике, однако среди вариантов в «Экзамене» его нет. 

Максимальное число баллов – 135. Я, будучи пока только учителем, набрала в районе 120. Учитывая разнообразие жизненного и педагогического опыта, это неудивительно. Но каждый «правильный» ответ дополнительно разбирается в конце книги, поэтому если ваш результат окажется весьма скромным, вам объяснят, почему надо действовать именно так, а не иначе. Пример ниже.

Кому адресована эта книга? Лично я рекомендовала бы её прежде всего тем родителям, которые уже допускают мысль, что они не все знают о воспитании детей, и хотят выстроить доверительные, равноправные отношения с ребёнком. Вы видите из приведённого варианта, что задача родителей — помочь ребёнку стать ресурсным взрослым, а не жертвой обстоятельств. Другая часть аудитории — родители, которые уже столкнулись со сложностями. И тем, и другим «Экзамен для родителей» станет компасом в увлекательном, но непростом процессе воспитания.

Ну, а если вы ещё только примериваетесь к родительству и воспитанию, тогда «Экзамен» позволит оценить степень подготовки. Надеюсь, в этом случае читатели поймут, что ни они сами, ни их дети не являются «законченным материалом». Из любой ситуации есть выход, когда мы с любовью и мудростью помогаем детям найти их собственный путь в жизни.

Рецензия: Екатерина Мурашова — Все Мы Родом из Детства

Книга Екатерины Мурашовой «Все мы родом из детства» («Самокат», 2015) — это возможность почувствовать себя Чеховым. Вот ты ведёшь приём, слушаешь, участвуешь в решении сложных семейных ситуаций, и одновременно в памяти запечатлеваются сюжеты, характеры персонажей, появляются идеи… и нет, Господи, нет никакой возможности сразу все это записать: перед тобой пациент и надо его лечить. Но зато чётче видна проблема и кристаллизуется вдохновение. А последняя глава книги (о тех, кто приходит к психологу, чтобы он сказал, как заставить «другого» стать «нормальным») напоминает все то же чеховское-докторское «бить бы тебя, да некому».

Мне как преподавателю тоже часто приходится решать какие-то психологические вопросы, прежде чем дело дойдёт до изучения языка. Мотивация, самооценка, уверенность в себе — всё это гораздо больше влияет на процесс обучения, чем «способности». И увы нам, «взрослым»: мы обрастаем знаниями, опытом, материальными благами, но т.н. эмоциональная зрелость проходит стороной. Мы ждём, что волшебник или врач придёт и сделает все так, как мы хотим. Потому что мы, «взрослые», уже везде надавили, насели… и обессилели. 

Сколько раз в течение книги я ловила себя на мысли: дети и вправду живут проще. Они не хотят вести себя «хорошо» ради кого-то постороннего; они отзывчивые, открытые и четко ставят проблему. Смысл жизни не замыкается на вещах или одном человеке; мы все нормальные, если отстанем друг от друга; слишком много свободы – слишком тяжело выбирать, проще умереть; единственный ключ к счастью — безусловная
Любовь; воспитание и лечение – это прежде всего отпускание. 

В книге рассказы не только о детях; почти вся она – о родителях, о том, «из какого сора» получаются «взрослые», которым порой самим не досталось понимания, принятия и любви. И всякий взрослый, если только он готов допустить, что в чем-то не прав, найдёт, над чем задуматься и что изменить. Семейные «саги», приёмные дети, одаренные подростки и «просмотренные» таланты, — всё это живая ткань повседневности, только разгладив которую, мы обретаем шанс стать здоровее и счастливее. 

Как Я Переводил Шекспира

Юлия Шувалова — Как я переводил Шекспира

-1-

Однажды я попробовал себя в новом качестве – литературовед-переводчик. Маленькое издательство предложило мне перевести шекспировского «Гамлета» заново, от чего я, скажу сразу, не отказался. И сел переводить. Времени мне было дано пару месяцев, но работа спорилась, и уже через три недели я сел за статью к новому переводу. Редакция просила внести «новое дыхание» в традицию подобных статей, чем я с рвением и занялся.

Итак, начал я статью с того, что изложил все известные факты о жизни Шекспира, включая упоминание о том, что, возможно, он был гомосексуалистом и плагиатором. Затем, чтобы сделать это беллетристическое повествование чуть более серьезным, я стал писать о философии шекспировских пьес, о характере главных героев «Гамлета», о самом Гамлете, о Дании времен Гамлета и Англии времен Шекспира, и прочая, и прочая. Короче говоря, еще через две недели я написал и это, и таким образом, закончил работу раньше срока и отвез в редакцию. Там на меня удивленно взглянули и пригласили зайти через неделю.

Я пришел в редакцию ранним утром, когда солнце едва поднялось над воображаемой линией горизонта и стало похожим на нечто естественное для зимнего ландшафта. Я пешком взлетел на второй этаж и, увидев в приемной еще троих человек, плюхнулся в кресло и стал ждать. Наконец, часа через два, кожаная, тяжеленная дверь с заклепками открылась, и голова секретарши, с волосами, напомнившими мамину лапшу, пригласила меня зайти.

 

Я зашел. За огромным столом у окна сидела маленькая на вид женщина и читала какую-то книгу. Она даже не посмотрела на меня.

— Вы переводили Шекспира? – спросила она.

— Я, то есть да, — ответил я.

— Садитесь, — сухо сказала она, и тут я впервые подумал, что, наверное, перевод был плох.

— Как вам понравился мой перевод? – спросил я, слегка елозя на стуле.

Она как-то странно взглянула на меня из-под очков и ничего не ответила, а только поджала губы.

— Юноша, — произнесла она, — вы учились переводить?

— Нет, — ответил я звонко.

— А чему это вы радуетесь? – спросила она. – Не учась, беретесь делать, а потом думаете, что на вас лавры посыплются. Никогда такого не было.

— А как же мировая литература? Ведь там многие тоже не учились, а ведь переводили же.

— Ну, еще на что-нибудь замахнитесь, — отрезала она и достала откуда-то из-под груды бумаг мою папку.

— Юноша, — продолжала она, — вам не хватает понимания того, что сейчас актуально. Вот вы пишете: «Шекспир был плагиатором». Это и так все знают, уже в его времена знали, а вы пишете так, словно открыли истину для себя и всех остальных. Ни одна фраза не должна быть голословной. Шекспир был плагиатором – так это надо подтвердить. Надо дать понять всем: то, что вы перевели, и Шекспир – это не одно и тоже.

Она ничего не говорила про перевод, а только критиковала статью. Мне стало почти обидно: статья мне нравилась.

— Каким же образом мне это дать понять? Что, может поговорить с самим классиком? Или придумать что-то за него?

— Не смейте профанировать наше с вами ремесло! – гневно воскликнула женщина, и ее пышная грудь, словно штормовая волна, колыхнулась над столом. – Надо понимать, что нужно вырабатывать новые подходы. Вот и выработайте. Поищите по тексту пьесы слова, может, они вас натолкнут на какую-нибудь мысль.

 

-2-

Спустя четыре недели я принес в редакцию новую статью. Потянулись новые дни ожидания, и я решил развеяться и собрался уехать на деревню к другу. В момент, когда я с нежностью упаковывал свитера, зазвонил телефон. Предчувствие меня не обмануло: звонили из издательства.

Незнакомый бас на том конце провода сообщил, что он новый глава «заведения», и что я должен прийти к нему немедленно, если хочу продолжать свой путь в литературе. Я не посмел ослушаться, и уже через полтора часа стоял перед дверью в кабинет нового главы. На мне были джинсы и старый, но приличный свитер.

Войдя, я почувствовал, что меня оценивают. Я ощутил себя лошадью: вот где сюжет для рассказа! Человек, сидевший за большим столом с мраморной столешницей, казалось, так и ждал, когда я открою рот, чтобы проверить наличие и количество зубов. Он начал неторопливо, но очень угнетающе.

— Вы, я слышал, непрофессионал?

«Опять!» – подумал я, а вслух сказал: — Да, это так.

Он кивнул головой.

— Вот что, молодой человек, вы должны усвоить себе одну вещь. Нельзя писать о том, чего не было.

— Да бог с Вами! – попробовал отшутиться я. – Все только и пишут о том, чего не было. Если бы писали правду о том, что было или что есть, никто бы и читать не стал.

Он насупил брови. Брови у него были мохнатые, но причесанные.

— Так вот, — продолжал он, словно и не услышав моего ответа, — как новый глава издательства, я почитал, что там у нас выпускают. Дошел до вашего… кхе-кхе… художества. Кхе-кхе. И что же я здесь читаю? Страница 10: вы расписываете, каким гомиком мог быть Шекспир. Вот уж это, — и он перегнулся через стол, — никому не интересно. Все там ваши выдумки про сократовских мальчиков, — кому они нужны, ну? Неважно, с кем спал этот актерчик. Может, он вообще не спал. Ел, пил и играл. И не спал. – И он захихикал над собственной шуткой. Я ответил вымученной улыбкой.

— А это, на странице 18, уже вообще никуда не годно. Кого интересует, был Шекспир плагиатором или нет? Может, вашего соседа? Или старушек у подъезда? Или вашу собаку?

Мой сосед любил хорошо выпить и мало закусить, старушек у подъезда Шекспир заинтересовал бы разве что как сосед, а моя собака – милейшее существо – тихо лизнула бы мою руку, виновато глядя в глаза. Уж ей-то никогда было не узнать, кто такой Шекспир. Шекспир решительно никого не интересовал.

— Ну, и последнее. Заключение, страница 25: «Бесспорно, Шекспир – это классика мировой литературы, и кто бы ни писал под этим звучным псевдонимом, нам остается лишь признать его истинным мастером слова, гением, намного опередившим свою эпоху». Во-первых, это не стиль, так писать нельзя, слишком это старо. Во-вторых, вы должны своей статьей внушать человеку спокойствие, а вы взяли, назвали Шекспира гением – и у человека опустились руки. Ясно? В-третьих…

Я наконец решил подать голос:

— Но меня попросили переписать статью, сказали, что я должен развенчать образ Шекспира.

— Что и когда вам сказали – это вообще разговор особый. Я и первый ваш опус читал – еще хуже, чем этот. Но вот мы и подошли к самому главному. – Он немного отдышался. – Ваша главная проблема в том, что вы не чувствуете время. Вы его не чувствуете, понимаете? Вы написали 25 страниц о том, какой Шекспир был из себя гомосексуалист, плагиатор, наркоман, всякую ерунду про его жену и детей. Но вы самого главного не написали, — и тут он довольно вытянулся в кресле. – Вы написали о Шекспире так, будто он был, но главное-то в том и состоит, что его не было. И это вы должны были показать. А вы не показали.

Я тихо сидел, сложа руки на коленях, и смотрел, как движется линия внутри зеленого мрамора – налево, прямо, направо, ее пересекает другая, создается сложный узор.

— А как же его творческое наследие? – спросил я, продолжая сосредоточенно взирать на мрамор.

— А это надо воспринимать абстрактно, молодой человек. Вы ведь не думаете, что Геродот – тоже личность сомнительной историчности – сам писал свои книжки, которые читают теперь только интеллигенты и историки? Так вот и ваша задача состояла в том, чтобы показать: не было Шекспира.

— Но трубки?

— Подложили.

— А пьесы?

— Написали.

— Портреты нарисовали, почерк выдумали… — я был совершенно сбит с толку. – Кому же это было нужно?

— Это не наше дело. Понимаете, наша с вами главная задача состоит в том, чтобы научить человека не сдаваться перед лицом гения. Надо приучить его к мысли, что Шекспир и иже с ним – это вчерашний день. Внушить людям, что эти фигуры – всего лишь тени, и что их нечего бояться. Главное сегодня – упорство, рвение, отсутствие страха. Я надеюсь, я понятно выражаюсь. И вы своей статьей должны были утвердить в людях мысль, что «Гамлет» или «Ромео и Джульетта» — это старая-старая сказка, которую напишет каждый дурак, потому что только у дурака в голове родится такой сюжет. Эти вещи не для нашего дня, а ценно, как мы с вами, конечно же, знаем, — он собрал пальцем правой руки воображаемую пыль с края столешницы, — только то, что полезно нам сегодня. Вот это вы и должны показать. Перепишите, — и на этом он закончил свой урок.

 

-3-

Я вышел из издательства и в прострации отправился куда глаза глядят. Глаза глядели куда-то в прошлое, и я силился понять, почему, если Шекспира не было, мы продолжаем его так называть? И не мог найти ответа. Монолог главы меня тоже не убеждал. Ведь «Гамлет» пользовался популярностью в кино, правда, в кабинете я забыл об этом напомнить. В любом случае, мне явно чего-то не хватало в голове, чтобы постичь ход мысли издателя.

На Гоголевском бульваре я присел на скамейку. Мне было грустно. Стоял январь, снег засыпал все дороги и высился сугробами вдоль фасадов домов, в воздухе замерзали гудение автомашин, мягкий шорох троллейбусов, голоса прохожих, простуженное чириканье птиц. Я сидел и даже переживал немного оттого, что не курю.

Я засмотрелся куда-то, когда неожиданно почувствовал, что кто-то опустился на скамейку рядом со мной. Я повернулся и обомлел: рядом со мной сидел… Шекспир. Он был чем-то похож на многие свои портреты, но было и что-то, что ни один портрет не передал. Ближайший фонарь неожиданно погас, так что я даже не мог разглядеть, во что он был одет.

Я встряхнул головой, но он никуда не исчез, все так же продолжал сидеть рядом со мной и, кажется, никуда не собирался уходить. Тогда, на свой страх и риск, я спросил:

— Извините, вы – Шекспир?

И человек печально качнул головой с вытянутым лбом и произнес:

— Да. Но вам совсем недавно сказали, что меня не было.

— Да? — оторопев, произнес я, одновременно изучая его лицо: вдруг это был пациент больницы… ну, вы знаете.

— Да, вам сказали, что меня не было, а между тем это почти правда, потому что вместо того Шекспира, которого представляете себе вы, был я.

— То есть вы не Шекспир? – уточняюще спросил я.

— Нет, я Шекспир.

— А тогда почему вы говорите, что вас не было, если вы есть?

— А я и не сказал, что я был. – Кажется, он действительно сбежал из одного известного места. – Шекспира не было.

— А кто же был? – спросил я все более подозрительным тоном.

Шекспир выдержал длинную, театральную паузу и спокойно произнес:

— Человек.

У меня разом опустились и руки, и голова.

— Боже мой! – безнадежно засмеялся я. – За что мне это все?! Вначале одни говорят: недостаточно критики в оценках. Потом другие выговаривают за то, что я пишу о Шекспире так, будто он был, а на самом деле его не было. И вот наконец я встречаю вас, и вы говорите, что вы Шекспир, но что вас не было. – Я повернулся к нему: — Скажите, что все это значит? Почему вас не было, если вы есть? И что в таком случае должен писать я?

Человек, похожий на Шекспира, покачал головой.

— Понимаете, — начал он, — есть люди, всю свою жизнь вынужденные нести крест, избавиться от которого они не в состоянии. В мое время это называлось уподоблением Христу. Впрочем, много воды утекло с тех пор, не все хотят уподобляться, однако и крест перестал быть деревянным.

Я усмехнулся, но ничего не сказал.

— Ее Величество и мои современники сочли бы меня преступником за то, что я скажу, но дело отнюдь не в Христе. Друг мой, некоторые люди просто не могут сбросить некое бремя, даже если бы у них появилась такая возможность. В этом для них подчас скрывается некая прелесть, так жизнь из обыденности становится загадкой, наполняется смыслом. И сколь бы тяжелым ни был этот крест, люди все равно его несут, ибо без него они были бы похожи на всех остальных, кто остался без ноши.

— Стало быть, ваш гений – это ваш крест? – уточнил я.

— О, в мое время мы не называли это гением, мы гордились тем, что находимся в тени великих предков. Поверьте, не было большей радости, чем сознавать это. Писали все, и я не могу утверждать, что двигало нами: то, что вы называете талантом, или восторг, который мы испытывали, читая греков, латинян и итальянцев, жажда почувствовать себя причастным этому великому богатству слова. Мой крест – это слава моего имени, но я над ним уже не властен. Возможно, Господь и наделил меня талантом, но моя слава — это то, что искушает и вводит в заблуждение людей.

— Но все-таки, — подступил я снова, — вы – Шекспир или нет?

Человек с вытянутым лбом задумался.

— Если я скажу «да», вы станете задавать вопросы, на которые я не могу или не желаю отвечать. А если скажу «нет», то окончательно повергну вас в смятение. Что же мне ответить?

— Как вам это понравится, — сострил я.

Он расхохотался тихим, частым смехом.

— Послушайте, — наконец обратился он ко мне, — не все ли вам равно? Человеку свойственно сомневаться. Скажи вы, что Шекспира не было, — и вмиг поднимется армия тех, кто в каждой пылинке в моем кабинете будет искать доказательства моего существования. Скажи вы, что Шекспир не сам писал свои пьесы, — на вас с острыми шпагами выйдут все, кто будет доказывать, что автор – именно я.

— А это правда, что вы курили и занимались…, — и тут я покраснел, а мой собеседник невозмутимо продолжал:

— Вы ничего не докажете тем, кто не был рожден живописцем. Игру воображения они принимают за влечения плоти и всячески стараются ее вытащить на свет божий. А истинные влечения проходят мимо них, незамеченные.

— Но вы так и не ответили мне, — я упорно цеплялся к человеку на скамейке, — вы сами – Шекспир?

Он устало вздохнул и опустил глаза долу.

— Шекспир ли я? Странно, что вы меня спрашиваете. В ваше время ведь считают, что даже птица на ветке – это совсем не птица, а то, что вы хотите вместо нее видеть. Так же и я. Вам кажется, что я – это я, потому что вы видели мои портреты, однако груз знаний заставляет вас сомневаться в моем существовании. И потом, с чего бы мне вдруг появиться в вашем городе? А что подумают те, кто никогда в жизни меня не видел и не читал? Для них я самый обычный человек. Да я и есть такой человек. И только мой крест – вот что делает из меня Шекспира.

— И что же я должен теперь думать? – пробормотал я, переводя взгляд на носки своих ботинок.

— Как вам это понравится, — с улыбкой ответил человек.

-4-

Я вновь перевел взгляд на Шекспира, но вместо него я в оцепенении глядел на сморщенную старушку. Не вполне сознавая, что происходит, я прошептал:

— Это вы? –

на что старушка удивленно отпрянула. Тут я понял, что наваждение закончилось. Я встал и быстро зашагал прочь.

Я вышел к Арбатской площади. Здесь ярко горели фонари, стеной шел снег, я облокотился о постамент памятника Гоголю и наблюдал, как люди перебегают дорогу перед автомобилями, торопясь домой. У кого из них был крест? Кто из них был Шекспиром или мог бы им стать? Или, может, гении существуют только в нашем воображении, а так это просто обычные люди? Я не знал. Если это обычные люди, тогда почему я должен спасать от них тысячи других обычных людей? Мысли путались, вопросы падали один на другой, словно снежинки, сугроб в моем мозгу рос, и я наконец ощутил холод. Я повернул обратно и направился к метро через весь бульвар, загребая носками ботинок снег.

Неожиданно мимо меня скользнула тень, какой-то мальчишка с книжкой в руке. Он вынырнул у меня из-за спины и едва ли не вскачь пустился по заснеженному бульвару. Книжка его была зачитанная, из нее даже вылетел листок, и я поднял его с земли. В тусклом свете залепленных снегом фонарей я разобрал монолог Гамлета.

Август 2002 года

Беспечный Ездок на Пенсии

БАБУШКИ-СТАРУШКИ

Немного английского юмора на ночь. Тамошние пожилые дамы и господа любят рассекать вот на таких колесных средствах. Это недешевое удовольствие, поэтому есть оно далеко не у всех. Привычные нам кресла-коляски все же встречаются чаще. Но те, кому повезло обзавестись подобным транспортом, порою явно вспоминают свою молодость на улицах 1960-х и уверенно «жмут на газ». Это фото было сделано в Стокпорте, водитель ехал быстро, но не «лихачил», а вот моя веселая история приключилась в Сэлфорде. Я медленно шагала в магазин, когда почувствовала какое-то движение у себя за спиной. Знаете, как в триллере, когда кажется, что тебе дышат в затылок? Я даже не оглянулась, а лишь бросила взгляд через плечо – и еле успела отпрыгнуть влево, к ограде чьего-то дома. А мимо меня на приличной скорости, без всяких клаксонов, пронеслась типичная английская пенсионерка в пастельном флисовом жакете на молнии и с сиреневой «химией» на волосах. И долго я смотрела ей вслед, смутно понимая, что едва не попала ей под колёса…

Генри Джеймс – О Венеции

Венеция (@Интернет)

Великое счастье — живописать словом. И все же, мне думается, есть известная дерзость в том, чтобы пытаться добавить к сказанному нечто новое. Сколько раз Венеция была запечатлена и на холсте, и на бумаге! Пожалуй, это единственный город в целом свете, который можно посетить, ни разу там не побывав. Откройте наугад любую книгу — там обязательно найдется восторженная песнь о Венеции; зайдите к продавцу картин — вас встретят три-четыре ярко раскрашенных ее «вида». О Венеции решительно ничего не осталось сказать нового. Всякий там был и привез обратно целую коллекцию фотографий. Гранд-Канал таит в себе не больше тайн, чем главные улицы наших городов, а имя Сан-Марко навевает те же мысли, что и колокольчик почтальона. Впрочем, никому не возбраняется вспоминать о хорошо знакомых вещах, и я убежден, что тому, кто по-настоящему любит Венецию, она никогда не надоедает. О ней решительно нечего сказать нового, но и все же старое куда лучше. Истинно грустным будет день, когда появится то новое, о чем придется говорить. Я пишу эти строки, твердо зная, что сказать мне нечего. И я вовсе не претендую просветить читателя; я всего лишь хочу немного освежить его память. Я думаю, мы найдем оправдание автору, который исполнен любви к своему предмету.

Генри Джеймс (Henry James)

Перевод с английского — Юлия Шувалова