Архив рубрики: Литература

Приходит вечер

Иногда я хочу куда-то переехать, но закаты — мой якорь: они держат меня и не дают сдвинуться. Я семь лет жила без них и хорошо знаю, как это тяжело. Ещё мне важно видеть из своего окна фонарь — такая же привычка.

На закат и последующую окраску неба можно смотреть бесконечно. Можно писать стихи и прозу. Можно слушать классическую музыку. Знаете, почему именно классика успокаивает и настраивает на нужный лад? Она вся из Природы, из рассветов и сумерек, гроз и снегопадов, гор, лесов, морей и бескрайнего, божественного неба…

А ещё я люблю это время между 14 и 18 в выходной день. Как правило, это воскресенье, хотя сегодня я поймала это чувство в понедельник. В Англии по воскресеньям ты чувствуешь, как замедляется жизнь. Воскресенье — это маленькая пятница. В пятницу рабочее настроение пропадает после ланча, примерно в 13 часов. В воскресенье после 16 города и пригороды вымирают: магазины закрываются, продолжают работать только пабы, рестораны и кафе.

Даже в Москве я замечаю эти моменты, когда время замедляет свой ход, и это всегда — воскресенье между 14 и 18. Мне хочется тогда устроиться у окна с чашкой какао или чая и смотреть, как медленно садится солнце, а небо превращается в радугу с растянутым от края и до края сине-фиолетовым…

Мой волшебный закат, февраль 2020 года

Мой Закат в Газете Мой Район

Моя фотография заката, подобные которому я часто наблюдаю из своего окна, опубликована в газете «Мой район». Эти районные выпуски газеты «Вечерняя Москва» выходят чуть дольше полугода, и в них регулярно появляются фотографии жителей.

Плывут над горизонтом облака,

И я плыву за ними в бесконечность.

Вот так приходит в этот мир строка,

Чтоб удалиться в призрачную вечность,

Что, линией незримой отделив

От неба землю, к ночи исчезает;

А облака, мне вновь себя явив,

За горизонтом тают, тают, тают…

2004

В багровом мареве громады облаков –

Что крепости иль замки Атлантиды.

Быть может, этот остров мудрецов

Не в океанские ушёл глубины,

А в горний мир, где тишь и холода,

Где бороздят простор лишь крылья самолета?

Твой изумлённый взор в тебя впускает что-то,

Увиденное в миг бессмертного «всегда».

2013

О мужской и женской литературе

Из книги «Упражнения в одиночестве. Неоконченное эссе» (https://nablagomira.ru/vote/proza/Uprazhneniya_v_odinochestve)

Я читаю «Свою комнату» Вирджинии Вульф. Это интересная книга. Легко понять, почему она вообще была написана, именно в таком жанре и стиле. Её содержание и объясняется, и ограничивается временем, когда работала Вульф, и тем, что ей было известно о «женской литературе». Страстный призыв писать историю женщины, особенно женщины как творческой единицы, не только был воспринят с аплодисментами, но и принес многочисленные плоды в виде т.н. «феминистских исследований».

Много лет и научных исследований спустя также становится ясно, что, знай Вирджиния Вульф всё то, что мы сегодня знаем о женщинах-авторах прошлых эпох, её оценка женской литературы, как и женской участи, возможно, была бы несколько иной, хоть она не скрывает, что её интересовали одаренные женщины из среднего и рабочего класса. Скорее всего, она сознательно не упоминала о писательницах из высшего света, поскольку её интересовала судьба «сестры Шекспира». Так, Маргарита Наваррская сочинила «Гептамерон», безусловно вдохновленный «Декамероном» Бокаччо. Когда Маргарита умерла в 1549 году, три дочери герцога Сомерсета (несчастного «доброго герцога» в правление Эдуарда VI Тюдора) написали «Гекатодистихон» («На смерть Маргариты Наваррской») в стихах. Эту книжку напечатали во Франции в 1550 году в расширенном варианте вместе с сочинениями поэтов Плеяды (в частности, Ронсара и Дю Белле). Первый английский перевод «Ифигинеи в Авлиях» Еврипида был сделан леди Ламли, дочерью Генри Фитцалана, 12 графа Арундела, одного из значимых придворных своего времени. Да и Елизавета I, как мы знаем, не прочь была сочинить один-другой стих. Я не упоминаю Юлиану Нориджскую или Марджери Кемп, поскольку хочу обратить внимание на светских авторов. Даже такой беглый обзор «женской литературы» в Англии 16 века показывает, что, хотя сестра Шекспира пока еще не могла стать актрисой, в целом, способности женщин были признаны, что и создавало прецедент для борьбы за права женщин в будущем.

(И, кстати, одним из выдающихся миниатюристов елизаветинской эпохи тоже была женщина, Левина Теерлинк).

Вышесказанное отнюдь не означает, что Вульф обманула себя или своих читательниц. Не открой она «Свою комнату», мы долго еще не знали бы о многом и не задумывались. Однако, читая «Афоризмы и максимы» Артура Шопенгауэра, я дошла до главы об одиночестве. Это страстная апология уединенного существования, написанная, как сказал бы кто-то, в типично мужском стиле. Развитие интеллекта, пишет философ, снижает необходимость в общении. Уединение — оплот мира для выдающегося, самодостаточного ума. Обычные люди так стремятся к общению с другими, потому что боятся встретиться с самими собой. Те, кто ищет одиночества, — сильные люди. И так далее, и так далее.

С исторической точки зрения естественно, что Шопенгауэр ничего не пишет о женщинах, и некоторые феминистки, наверное, могли бы с упреком ткнуть в него пальцем за это и презрительно фыркнуть. Или, напротив, похвалили бы, что он так четко всё сформулировал. Ведь и Вульф пишет о типично мужском уединении: «женщине нужны деньги и собственная комната, если она хочет быть писателем». Разве тем самым она не просит для женщин того, что раньше принадлежало только мужчинам?

Понадобилось бы сломать многовековые традиции, чтобы обеспечить женщин деньгами и комнатами. Несомненно, эти традиции были суровыми и удушающими; они существуют до сих пор, когда девочки-подростки, сами еще дети, решают стать матерями и жить хоть на пособие вместо того, чтобы найти свой талант и попробовать послужить миру. Но само существование таких традиций подсказывает, что есть два уединения — мужское и женское, — и каждому из них соответствует «своя комната». Вполне возможно, в силу исторически и биологически заложенных особенностей природы, мужской комнатой по-прежнему остается «кабинет», а женской — «общая зала».

Мило было бы думать, что женщина, заявляя о желании иметь «свою комнату», подразумевает, что она тем самым хочет подняться над ограничениями, которые накладывает на неё общество в связи с её полом, и над обязанностями, которые вследствие этого возникают. Она желает обрести ту силу, какой «своя комната» наделяет сидящего в ней. Она желает встретиться лицом к лицу с самой собой. Сила её ума такова, что она не только выдержит это уединение, но и соберет его плоды, главный из которых — покой тела и духа, когда мысль движется свободно и без усилий. Тот самый покой, который воплотился в трудах Шекспира, и который сегодня люди обычно ищут в буддизме и йоге.

У нас нет причин не согласиться с Шопенгауэром, что уединение есть мера самодостаточности. Чем более самодостаточен человек, тем счастливее он в своей комнате. Впрочем, это спорно: возможно, нас толкает в свою комнату, прочь от суетной толпы, вовсе не способность к одиночеству, а нелюбовь к окружающим, тягостное чувство неполноценности, неоцененности, обиды. Вот здесь мы и упираемся в проблему, обозначенную Ницще в работе «Человеческое, слишком человеческое». Он пишет: «Отсутствие исторического чувства есть наследственный недостаток всех философов». Философы из числа современников Ницше (во всяком случае, с его точки зрения) совершали общую ошибку, говоря о человеке прошлого как будто он такой же, как сегодня. Трудно с ним спорить, однако это отсутствие исторического чувства, как и логические ошибки в оценке прошлого, есть прямое следствие крайнего индивидуализма, обусловленного личной неразвитостью.

В этом смысле Вирджиния Вульф недалеко ушла от тех философов, когда описывала горькую судьбу сестры Шекспира. Если во Франции и Италии 16 век был отмечен творчеством нескольких женщин-поэтов (например, Виттории Колонны и Луизы Лабе), то ничего подобного в Англии мы не знаем. Нужно подчеркнуть это «не знаем», поскольку примеры женского творчества, приведенные выше, позволяют предположить, что, наверное, женщины писали, и сестра Шекспира вполне могла сочинить пару четверостиший. Но, опираясь на историческое чувство, крайне трудно представить даже зачатки женской светской литературы в Англии эпохи Реформации. Женское творчество, особенно в неаристократической среде, сочли бы неуместным и вредным, поэтому, даже если сестра Шекспира что-то иногда сочиняла, это уничтожала или она сама, или кто-то за неё. Здесь не было вопиющего насилия, это было естественно. Женщины создавались, чтобы рожать детей и ухаживать за семьей, а не парить в эмпиреях. Женщинам пришлось ждать практически два столетия, прежде чем они нашли смелость бороться за возможность говорить стихами или прозой.

Мне часто кажется, — и это отчасти объясняет, почему я сопротивляюсь очевидной иногда необходимости категоризировать людей даже по их полу, не говоря об иных признаках, — что, приписывая себе некую категорию, мы тем самым удаляемся в «свою комнату», в царство индивидуализма, где пребываем в исключительной гордости оттого, что не похожи на всех других. Ведь быть другим означает выделиться; выделиться — это быть самому по себе; сам же по себе человек может быть только в своем личном пространстве, которое вполне уместно назвать «комнатой». Мне нравится думать, что сегодня, благодаря многочисленным научным трудам, которые мы жадно поглощаем в своих кабинетах, никто уже не должен страдать от выявленного Ницше «семейного недостатка». Однако теперь у нас, вероятно, есть другой недостаток: у нас нет знания жизни в том её многообразии, какое можно было наблюдать в общей зале.

Дюма сказал когда-то, что история — это крюк, на который он вешает свои романы. Иван Гончаров устами Обломова возмущался, что современные ему писатели изображают типы, но при этом не умеют или забывают изобразить человека. Мужчины и женщины, у которых есть своя комната, часто знают, на какой крюк повесить историю, однако правдоподобных историй и характеров у них нет. И вот я думаю: можно зарабатывать деньги и иметь свой кабинет, но всем нам, и мужчинам, и женщинам, гораздо нужнее «общая зала», чтобы наблюдать за течением жизни и больше ценить плоды уединения.

Юлия Н. Шувалова, «Упражнения в одиночестве» (М.: 2019), глава 7

Больше отрывков можно прочесть по ссылке: https://proza.ru/2019/08/26/1272. Книга представлена к премии «На благо мира»: https://nablagomira.ru/vote/proza/Uprazhneniya_v_odinochestve. Автор выражает признательность читателям за интерес и возможные отзывы и голоса.

Упражнения в Одиночестве: Книга и Номинация

В 2006 г. в моем английском блоге вышли три поста под заголовком Exercises in Loneliness. Именно они стали первыми тремя главами большого эссе «Упражнения в одиночестве». В 2015 г. я выпустила книгу онлайн на английском. В 2018 г. я начала переводить эссе на русский язык, но так как я востребованный преподаватель, дело шло медленно. Этим летом у меня появилась «своя комната», и я смогла закончить перевод, доказав правоту тезиса Вирджинии Вульф о женщине-писателе.

«Упражнения в одиночестве» охватывают период с 2006 по 2019 гг., хоть без отсылок к детству и юности не обошлось. Примерно половина глав была написана в Англии с 2006 по 2010 гг., остальные — в России, с 2014 по 2019 гг. Это история длиной в 13 лет о поиске золотой середины между творческим уединением и вынужденной уединенной жизнью и одновременно — излечении от чувства одиночества как покинутости и ненужности.

Сюжеты книги: задачи литературы и «смерть автора»; чтение и писательство как создание личной истории; важность и опасность крайнего индивидуализма; жизнь в социуме и вынужденные, болезненные, но необходимые разрывы и разводы; поиск себя и самореализация; чувство отторжения и причастности; и, наконец, осознание присутствия в жизни той великой силы, которую мы называем Богом. По тексту разбросаны отсылки к произведениям литературы, философии, живописи и кино.

И я написала послесловие переводчика. Кажется, авторы не так часто сами себя переводят, а между тем этот опыт позволяет оценить творческие и даже этические трудности.

Эссе адресовано широкому кругу читателей, интересующихся литературой, психологией и философией. Это художественно-публицистическое произведение, где нашлось место даже поэзии. Это не традиционная книга по самосовершенствованию, здесь нет советов, списков и упражнений. Это, мне хочется думать, литература, в которой всегда можно найти то, что нам созвучно или актуально именно сейчас.

Познакомиться с отрывками можно на сайте Проза.ру: https://proza.ru/2019/08/26/1272. Приобрести книгу можно здесь: http://ow.ly/5hco50vP95q.

Также книга принята в номинацию «Познавательная литература» конкурса «На благо мира». Проголосовать можно по ссылке: https://nablagomira.ru/vote/proza/Uprazhneniya_v_odinochestve

В этой номинации также представлены книги о. Андрея (Ткачева), о. Алексея (Уминского), Владимира Познера и других, отчего я чувствую себя Романом Полански, когда его фильм «Нож в воде» попал в шорт-лист «Оскара» вместе с «8 1/2» Федерико Феллини. На этой стадии, которая продлится до октября, голоса читателей позволяют привлечь внимание к книгам, а вот в дальнейшем решение принимает жюри. Мне будет очень приятно, если книгу заметят, поэтому я рассчитываю на вашу помощь.

Если говорить о других номинантах, я очень рада книге протоиерея Алексея Уминского, настоятеля храма Святой Троицы в Хохловском переулке. Книга знакомит детей и родителей с добрым, гуманным и — что важно — хорошо снятым кино. В частности, это фильм «Хористы» о судьбе юных французских вокалистов в послевоенные годы. Я очень люблю кино, поэтому такое издание не могу обойти вниманием.

А ещё в этой же номинации представлена книга И.М. Соловьевой «Вся жизнь – служение добру», к которой я имею непосредственное отношение как литературный консультант. Книга посвящена семье поэта и музыканта Терентия Травника, а конкретно — его матери, Л.Г. Алексеевой, заслуженному юристу РФ.

Все это напоминает мне 2006 г. Тогда полмира ждали, возьмёт ли «Оскара» гей-драма «Горбатая гора». А я сидела и ждала номинацию «Лучший иностранный фильм»… но об этом я расскажу позже 😎

Рецензия: «Штрихи к портретам»

Одно из знаменательных событий этого года для меня — выход книги «Штрихи к портретам» с иллюстрациями Дарьи Ханеданьян и афоризмами Терентия Травника. Терентий Травник – поэт, художник и музыкант, коренной москвич. Дарья Ханеданьян тоже родилась в Москве, в творческой семье, однако её собственный творческий путь начался в Испании. Я приняла здесь участие как литературный редактор, редактор английского перевода афоризмов и переводчик на французский языки. Вступительная статья также в моем переводе.

Выраженные иберийские черты в эскизах – это, безусловно, испанское наследие. Афоризмы Травника сохраняют своё русское происхождение и в форме, и в глубине мысли. Тем поразительнее гармоничное сочетание слова и образа, которое усиливает художественная обработка альбома, выполненная самим Терентием Травником. Яркая палитра, этнические мотивы, авангардный стиль – и «Штрихи к портретам» приобретают поистине планетарное звучание.

Пару слов о переводе афоризмов. Афористическая мысль кратка, но при переводе иногда обнаруживается, что краткостью придётся жертвовать, чтобы передать смысл фразы. Это особенно характерно для случаев, где в русском языке можно обойтись без местоимений: в английском и французском это невозможно. Учитывая разницу в строении грамматических времён, становится ясно, что переведённая фраза удлиняется естественным образом. Но, принимая неизбежное, следует стремиться к сохранению краткости, и здесь, конечно, большую роль играет понимание смыслового и эмоционального содержания оригинального текста, которые и необходимо передать в переводе.

Об афоризмах Терентия Травника стоит сказать отдельно. Один из самых известных его сборников «Лучина», выдержавший с 1990-х годов четыре переиздания, представляет собой коллекцию афоризмов, охватывающих практически все сферы человеческой жизни. В этом прослеживается продолжение трудов Ла Брюйера, Шопенгауэра и других философов, которые находили в краткости и ёмкости афоризма широкие творческие возможности. И даже после «Лучины» многие произведения Т. Травника отличает упомянутая ёмкость и краткость («49 Табул», «Tabulas» и др.).

В альбоме представлен 41 афоризм в переводе на английский, испанский и французский языки. «Большое счастье зреет медленно», «Травы в поле много, а запомнится цветок», «Время все делает на ходу», «Корней коснёшься — крона зацветёт», «Сглупить и ошибиться — разные вещи», «Мудрость денег не берет», «Обучение есть путь от авторитета к истине», «Усталость тела лечи отдыхом, а усталость души — работой» – вот очень малая часть того, над чем авторы приглашают читателя задуматься. Пожалуй, самое замечательное в этих афоризмах – их открытость диалогу. Сегодня на просторах интернета встречается много интересных и глубоких высказываний, и наибольший отклик находят те, что представлены в повелительном или утвердительном тоне. Делай так; так не делай; смысл этого – вот в этом. Афоризмы Травника, обращаясь к читателю, не настаивают на своей исключительной правоте. В этом их обманчивая простота, за которой скрываются действительно глубокие переживания.

Упражнения в Одиночестве — 16

пол-арден-важно-не-то-кто-ты-есть



«Если вы не можете решить проблему, это потому, что вы играете по правилам». — Пол Арден

Как бы не были глубоки корни нашего одиночества, мы задерживаемся в нем по инерции. Никому не хочется остаться одному, и даже когда ощущение отчужденности нарастает, многие из нас оттягивают разрыв. Иногда мы боимся сделать это первыми, потому что чувствуем себя виноватыми, даже если вины нашей нет. Но чаще мы просто боимся неизвестности. Это тот самый страх, о котором рассуждает Гамлет в своем монологе:

Так трусами нас делает раздумье,  
И так решимости природный цвет
Хиреет под налетом мысли бледным.
И начинанья, взнесшиеся мощно,
Сворачивая в сторону свой ход,
Теряют имя действия1.

Не то чтобы я никогда не задумывалась о последствиях своего выбора, но всё же самые прекрасные результаты и переживания рождались тогда, когда я не спрашивала себя, могу ли я себе это позволить. Могу ли я, родившись и живя в непрестижном спальном районе, поступить в МГУ? Могу ли я пойти на Би-Би-Си, вначале на стажировку, а потом фрилансером? Могу ли я начать писать блог на английском, хотя это мой второй язык? Могу ли я нести свои стихи и прозу людям? Могу ли я..?

Мой гамлетовский выбор лежал именно в этой плоскости: позволить себе делать что-то, потому что я разрешаю это себе. На этом пути мы тоже нередко оказываемся одиноки, ведь исподволь мы надеемся на поддержку и одобрение ближнего круга. А вот гарантии этого нет, и в один прекрасный день вы можете обнаружить, что цвет вашей решимости хиреет под налетом вовсе не ваших мыслей, а того, что думают и говорят вокруг вас. Разумеется, личностный рост в том и состоит, чтобы делать необходимое без оглядки на окружающих и без их поддержки. Однако многие, кто жил и трудился «вопреки», знают, что это нелегко.

Самое сложное — это позволить себе упростить свою жизнь. Обычно речь идет о вещах. Но, увы, избавиться от ненужных предметов — это еще полдела. Истинное упрощение требует избавляться от всех бэконианских «призраков», которые населили дворец вашей жизни. Такое упрощение действительно требует разрушить дворец до основания и возводить его заново, руководствуясь лишь своими принципами. В реальной жизни, идя путем упрощения, вам придется принимать непопулярные, а то и опасные решения, не надеясь на одобрения, не рассчитывая на поддержку, а временами и вовсе сталкиваясь с враждебностью.

… Стоял сентябрь 2009 года. Я предчувствовала скорые и неприятные перемены на работе. Было ясно, что нужно как-то действовать, но как? Я уже начала рассылать резюме, но замены пока не было. Как таковая, перспектива остаться без работы меня не пугала, но угроза нависала второй год подряд, и вот с этим я пыталась бороться. И да, мне было одиноко, потому что все знакомые работали на себя, а я расхлебывала последствия выбора в пользу работы в компании.

С этими мыслями я зашла в магазин MAGMA на Олдэм-роуд — золотой прииск литературы по рекламе, архитектуре и дизайну. Блуждая взглядом по стеллажам, я наткнулась на карманного формата книжку с интригующим названием: It’s not how good you are, it’s how good you want to be2. Первое good было выделено серебром, второе золотом. Имя автора — Пол Арден — мне ничего в тот момент не говорило. Я открыла оглавление и тут же увидела фразу: «Если вы не можете решить проблему, это потому, что вы играете по правилам»*.

Купив книгу, я отправилась на соседнюю улицу, в Nexus Cafe. Я собиралась просто выпить кофе и подумать о своей жизни, которая шла как-то не так. Nexus Cafe для этой цели подходило идеально: оно располагалось в цокольном этаже, здесь подавали хорошую еду на домашней, видавшей виды посуде, играла спокойная музыка, обязательно сидели пара-тройка типичных творческих людей, были полки с книгами и старое пианино. Прекрасное место, чтобы вспомнить, что счастье в мелочах.

Вместо этого, усевшись с большой серой чашкой латте, я открыла книгу Ардена… и не закрыла, пока не прочла всю целиком. Слезы то и дело наворачивались на глаза. Я читала про себя, этого замечательного, способного, трудолюбивого человека, которым восхищались окружающие, но которого семья и жизненный опыт воспитали «приятным» (nice), и он никак не мог взять в толк, как при этом оставаться «хорошим» (good). Разница между этими двумя словами не всегда понятна, но уловить её можно, даже если исходить только из многообразия значений слова nice. Скажем так: если вы nice, то вы ничто, потому что толком неясно, что имеется в виду. Good — это уже что-то внятное. Если вы good, то вы не bad и уж точно не evil. А вот про nice этого утверждать нельзя.

К сожалению, необходимость жить в социуме заставляет нас be nice, тогда как успех как в профессии, так и во всем другом приходит к тем, кто умеет be good. В идеале нужно научиться быть и тем, и другим, но мне в сентябре 2009 года открылось, что я каким-то образом то и дело попадаю в ситуации, где моему good приходится идти на уступки в пользу nice. При таком положении дел можно было вообще ни на что не рассчитывать, но без Пола Ардена я бы долго еще этого не знала.

Благодаря всего одной книге у меня исчез страх перед будущим, а в жизни начались перемены. Работу я всё-таки потеряла, с квартиры пришлось съехать, я вернулась к фрилансу, правда, в совершенно необычном для себя качестве: я пошла в прямые продажи. (Вероятно, мистер Арден, который много сделал на поприще рекламы, и здесь меня незримо направлял). К концу 2009 года я испытывала серьезный дискомфорт оттого, что работала за компьютером, а не с людьми. Правда, то количество людей, с которыми я общалась, встречалась и говорила в течение 2010 года, превышало нормальные человеческие потребности, но отдача была соразмерна.

1Шекспир, Уильям. Гамлет. Перевод М.Л. Лозинского. М.:Школьная библиотека, 1983

2Arden, Paul. It’s Not How Good You Are, It’s How Good You Want to Be. L.: Phaidon Press Limited, 2008. На русском: Арден, Пол. Важно не то, кто ты есть, а то, кем ты хочешь стать. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2014

*Перевод с английского Юлии Н. Шуваловой

Это Не Конец Книги-1 (перевод Юлии Шуваловой)

Читаю замечательную книгу о книгах. Это диалог, в котором действующие лица — историк-режиссёр Жан-Клод Карьер и историк-писатель Умберто Эко, а также модератор Жан-Филип де Тоннак. Диалог вёлся на французском языке, я читаю английский перевод, ну, а некоторые интересные места я решила переводить для Вас на русский. Комментарии приветствуются.

«Жан-Филип де Тоннак: Мы не можем предсказать будущее. Настоящее сегодня постоянно меняется. Прошлое, которое должно быть твёрдой и надежной точкой опоры, имеет тенденцию ускользать из виду. Не думаете ли вы, что мы здесь обсуждаем природу непостоянства?

Жан-Клод Карьер: Будущее не принимает в расчёт ни прошлое, ни настоящее. Авиапром сейчас работает над самолетами, которые будут доступны лет через двадцать; однако они делаются с расчетом на топливо, которого может уже не быть через 20 лет. Что меня действительно изумляет, так это полное отсутствие настоящего. Нас все больше захватывают ретро-тренды. Прошлое настигает нас так быстро, что «ретро» вскоре попросту будет означать моду прошлого сезона. Будущее, как и всегда, туманно, а настоящего становится все меньше, как будто его понемногу крадут.

Умберто Эко: (…) Недавний опрос объявил Квентина Тарантино лучшим режиссёром всех времён. Опрошенные, видимо, никогда не видели фильмы Эйзенштейна, Форда, Уэллса, Капра и т.д. Это неизменный недостаток всех подобных опросов. В семидесятых я выпустил книгу «Как писать диссертацию», которую перевели на многие языки. Первый из многих моих советов был: никогда не выбирайте тему из современности. Ваша библиография будет либо слишком мала, либо неавторитетна. Всегда выбирайте тему из более ранних эпох, — был мой совет. И однако сегодня большинство диссертаций исследуют проблемы современности. Мне приходит множество работ о моих собственных трудах. Это ненормально. Как вообще можно писать исследование о человеке, который ещё не умер?»

Перевод с английского Юлии Шуваловой

Как Я Переводил Шекспира

Юлия Шувалова — Как я переводил Шекспира

-1-

Однажды я попробовал себя в новом качестве – литературовед-переводчик. Маленькое издательство предложило мне перевести шекспировского «Гамлета» заново, от чего я, скажу сразу, не отказался. И сел переводить. Времени мне было дано пару месяцев, но работа спорилась, и уже через три недели я сел за статью к новому переводу. Редакция просила внести «новое дыхание» в традицию подобных статей, чем я с рвением и занялся.

Итак, начал я статью с того, что изложил все известные факты о жизни Шекспира, включая упоминание о том, что, возможно, он был гомосексуалистом и плагиатором. Затем, чтобы сделать это беллетристическое повествование чуть более серьезным, я стал писать о философии шекспировских пьес, о характере главных героев «Гамлета», о самом Гамлете, о Дании времен Гамлета и Англии времен Шекспира, и прочая, и прочая. Короче говоря, еще через две недели я написал и это, и таким образом, закончил работу раньше срока и отвез в редакцию. Там на меня удивленно взглянули и пригласили зайти через неделю.

Я пришел в редакцию ранним утром, когда солнце едва поднялось над воображаемой линией горизонта и стало похожим на нечто естественное для зимнего ландшафта. Я пешком взлетел на второй этаж и, увидев в приемной еще троих человек, плюхнулся в кресло и стал ждать. Наконец, часа через два, кожаная, тяжеленная дверь с заклепками открылась, и голова секретарши, с волосами, напомнившими мамину лапшу, пригласила меня зайти.

 

Я зашел. За огромным столом у окна сидела маленькая на вид женщина и читала какую-то книгу. Она даже не посмотрела на меня.

— Вы переводили Шекспира? – спросила она.

— Я, то есть да, — ответил я.

— Садитесь, — сухо сказала она, и тут я впервые подумал, что, наверное, перевод был плох.

— Как вам понравился мой перевод? – спросил я, слегка елозя на стуле.

Она как-то странно взглянула на меня из-под очков и ничего не ответила, а только поджала губы.

— Юноша, — произнесла она, — вы учились переводить?

— Нет, — ответил я звонко.

— А чему это вы радуетесь? – спросила она. – Не учась, беретесь делать, а потом думаете, что на вас лавры посыплются. Никогда такого не было.

— А как же мировая литература? Ведь там многие тоже не учились, а ведь переводили же.

— Ну, еще на что-нибудь замахнитесь, — отрезала она и достала откуда-то из-под груды бумаг мою папку.

— Юноша, — продолжала она, — вам не хватает понимания того, что сейчас актуально. Вот вы пишете: «Шекспир был плагиатором». Это и так все знают, уже в его времена знали, а вы пишете так, словно открыли истину для себя и всех остальных. Ни одна фраза не должна быть голословной. Шекспир был плагиатором – так это надо подтвердить. Надо дать понять всем: то, что вы перевели, и Шекспир – это не одно и тоже.

Она ничего не говорила про перевод, а только критиковала статью. Мне стало почти обидно: статья мне нравилась.

— Каким же образом мне это дать понять? Что, может поговорить с самим классиком? Или придумать что-то за него?

— Не смейте профанировать наше с вами ремесло! – гневно воскликнула женщина, и ее пышная грудь, словно штормовая волна, колыхнулась над столом. – Надо понимать, что нужно вырабатывать новые подходы. Вот и выработайте. Поищите по тексту пьесы слова, может, они вас натолкнут на какую-нибудь мысль.

 

-2-

Спустя четыре недели я принес в редакцию новую статью. Потянулись новые дни ожидания, и я решил развеяться и собрался уехать на деревню к другу. В момент, когда я с нежностью упаковывал свитера, зазвонил телефон. Предчувствие меня не обмануло: звонили из издательства.

Незнакомый бас на том конце провода сообщил, что он новый глава «заведения», и что я должен прийти к нему немедленно, если хочу продолжать свой путь в литературе. Я не посмел ослушаться, и уже через полтора часа стоял перед дверью в кабинет нового главы. На мне были джинсы и старый, но приличный свитер.

Войдя, я почувствовал, что меня оценивают. Я ощутил себя лошадью: вот где сюжет для рассказа! Человек, сидевший за большим столом с мраморной столешницей, казалось, так и ждал, когда я открою рот, чтобы проверить наличие и количество зубов. Он начал неторопливо, но очень угнетающе.

— Вы, я слышал, непрофессионал?

«Опять!» – подумал я, а вслух сказал: — Да, это так.

Он кивнул головой.

— Вот что, молодой человек, вы должны усвоить себе одну вещь. Нельзя писать о том, чего не было.

— Да бог с Вами! – попробовал отшутиться я. – Все только и пишут о том, чего не было. Если бы писали правду о том, что было или что есть, никто бы и читать не стал.

Он насупил брови. Брови у него были мохнатые, но причесанные.

— Так вот, — продолжал он, словно и не услышав моего ответа, — как новый глава издательства, я почитал, что там у нас выпускают. Дошел до вашего… кхе-кхе… художества. Кхе-кхе. И что же я здесь читаю? Страница 10: вы расписываете, каким гомиком мог быть Шекспир. Вот уж это, — и он перегнулся через стол, — никому не интересно. Все там ваши выдумки про сократовских мальчиков, — кому они нужны, ну? Неважно, с кем спал этот актерчик. Может, он вообще не спал. Ел, пил и играл. И не спал. – И он захихикал над собственной шуткой. Я ответил вымученной улыбкой.

— А это, на странице 18, уже вообще никуда не годно. Кого интересует, был Шекспир плагиатором или нет? Может, вашего соседа? Или старушек у подъезда? Или вашу собаку?

Мой сосед любил хорошо выпить и мало закусить, старушек у подъезда Шекспир заинтересовал бы разве что как сосед, а моя собака – милейшее существо – тихо лизнула бы мою руку, виновато глядя в глаза. Уж ей-то никогда было не узнать, кто такой Шекспир. Шекспир решительно никого не интересовал.

— Ну, и последнее. Заключение, страница 25: «Бесспорно, Шекспир – это классика мировой литературы, и кто бы ни писал под этим звучным псевдонимом, нам остается лишь признать его истинным мастером слова, гением, намного опередившим свою эпоху». Во-первых, это не стиль, так писать нельзя, слишком это старо. Во-вторых, вы должны своей статьей внушать человеку спокойствие, а вы взяли, назвали Шекспира гением – и у человека опустились руки. Ясно? В-третьих…

Я наконец решил подать голос:

— Но меня попросили переписать статью, сказали, что я должен развенчать образ Шекспира.

— Что и когда вам сказали – это вообще разговор особый. Я и первый ваш опус читал – еще хуже, чем этот. Но вот мы и подошли к самому главному. – Он немного отдышался. – Ваша главная проблема в том, что вы не чувствуете время. Вы его не чувствуете, понимаете? Вы написали 25 страниц о том, какой Шекспир был из себя гомосексуалист, плагиатор, наркоман, всякую ерунду про его жену и детей. Но вы самого главного не написали, — и тут он довольно вытянулся в кресле. – Вы написали о Шекспире так, будто он был, но главное-то в том и состоит, что его не было. И это вы должны были показать. А вы не показали.

Я тихо сидел, сложа руки на коленях, и смотрел, как движется линия внутри зеленого мрамора – налево, прямо, направо, ее пересекает другая, создается сложный узор.

— А как же его творческое наследие? – спросил я, продолжая сосредоточенно взирать на мрамор.

— А это надо воспринимать абстрактно, молодой человек. Вы ведь не думаете, что Геродот – тоже личность сомнительной историчности – сам писал свои книжки, которые читают теперь только интеллигенты и историки? Так вот и ваша задача состояла в том, чтобы показать: не было Шекспира.

— Но трубки?

— Подложили.

— А пьесы?

— Написали.

— Портреты нарисовали, почерк выдумали… — я был совершенно сбит с толку. – Кому же это было нужно?

— Это не наше дело. Понимаете, наша с вами главная задача состоит в том, чтобы научить человека не сдаваться перед лицом гения. Надо приучить его к мысли, что Шекспир и иже с ним – это вчерашний день. Внушить людям, что эти фигуры – всего лишь тени, и что их нечего бояться. Главное сегодня – упорство, рвение, отсутствие страха. Я надеюсь, я понятно выражаюсь. И вы своей статьей должны были утвердить в людях мысль, что «Гамлет» или «Ромео и Джульетта» — это старая-старая сказка, которую напишет каждый дурак, потому что только у дурака в голове родится такой сюжет. Эти вещи не для нашего дня, а ценно, как мы с вами, конечно же, знаем, — он собрал пальцем правой руки воображаемую пыль с края столешницы, — только то, что полезно нам сегодня. Вот это вы и должны показать. Перепишите, — и на этом он закончил свой урок.

 

-3-

Я вышел из издательства и в прострации отправился куда глаза глядят. Глаза глядели куда-то в прошлое, и я силился понять, почему, если Шекспира не было, мы продолжаем его так называть? И не мог найти ответа. Монолог главы меня тоже не убеждал. Ведь «Гамлет» пользовался популярностью в кино, правда, в кабинете я забыл об этом напомнить. В любом случае, мне явно чего-то не хватало в голове, чтобы постичь ход мысли издателя.

На Гоголевском бульваре я присел на скамейку. Мне было грустно. Стоял январь, снег засыпал все дороги и высился сугробами вдоль фасадов домов, в воздухе замерзали гудение автомашин, мягкий шорох троллейбусов, голоса прохожих, простуженное чириканье птиц. Я сидел и даже переживал немного оттого, что не курю.

Я засмотрелся куда-то, когда неожиданно почувствовал, что кто-то опустился на скамейку рядом со мной. Я повернулся и обомлел: рядом со мной сидел… Шекспир. Он был чем-то похож на многие свои портреты, но было и что-то, что ни один портрет не передал. Ближайший фонарь неожиданно погас, так что я даже не мог разглядеть, во что он был одет.

Я встряхнул головой, но он никуда не исчез, все так же продолжал сидеть рядом со мной и, кажется, никуда не собирался уходить. Тогда, на свой страх и риск, я спросил:

— Извините, вы – Шекспир?

И человек печально качнул головой с вытянутым лбом и произнес:

— Да. Но вам совсем недавно сказали, что меня не было.

— Да? — оторопев, произнес я, одновременно изучая его лицо: вдруг это был пациент больницы… ну, вы знаете.

— Да, вам сказали, что меня не было, а между тем это почти правда, потому что вместо того Шекспира, которого представляете себе вы, был я.

— То есть вы не Шекспир? – уточняюще спросил я.

— Нет, я Шекспир.

— А тогда почему вы говорите, что вас не было, если вы есть?

— А я и не сказал, что я был. – Кажется, он действительно сбежал из одного известного места. – Шекспира не было.

— А кто же был? – спросил я все более подозрительным тоном.

Шекспир выдержал длинную, театральную паузу и спокойно произнес:

— Человек.

У меня разом опустились и руки, и голова.

— Боже мой! – безнадежно засмеялся я. – За что мне это все?! Вначале одни говорят: недостаточно критики в оценках. Потом другие выговаривают за то, что я пишу о Шекспире так, будто он был, а на самом деле его не было. И вот наконец я встречаю вас, и вы говорите, что вы Шекспир, но что вас не было. – Я повернулся к нему: — Скажите, что все это значит? Почему вас не было, если вы есть? И что в таком случае должен писать я?

Человек, похожий на Шекспира, покачал головой.

— Понимаете, — начал он, — есть люди, всю свою жизнь вынужденные нести крест, избавиться от которого они не в состоянии. В мое время это называлось уподоблением Христу. Впрочем, много воды утекло с тех пор, не все хотят уподобляться, однако и крест перестал быть деревянным.

Я усмехнулся, но ничего не сказал.

— Ее Величество и мои современники сочли бы меня преступником за то, что я скажу, но дело отнюдь не в Христе. Друг мой, некоторые люди просто не могут сбросить некое бремя, даже если бы у них появилась такая возможность. В этом для них подчас скрывается некая прелесть, так жизнь из обыденности становится загадкой, наполняется смыслом. И сколь бы тяжелым ни был этот крест, люди все равно его несут, ибо без него они были бы похожи на всех остальных, кто остался без ноши.

— Стало быть, ваш гений – это ваш крест? – уточнил я.

— О, в мое время мы не называли это гением, мы гордились тем, что находимся в тени великих предков. Поверьте, не было большей радости, чем сознавать это. Писали все, и я не могу утверждать, что двигало нами: то, что вы называете талантом, или восторг, который мы испытывали, читая греков, латинян и итальянцев, жажда почувствовать себя причастным этому великому богатству слова. Мой крест – это слава моего имени, но я над ним уже не властен. Возможно, Господь и наделил меня талантом, но моя слава — это то, что искушает и вводит в заблуждение людей.

— Но все-таки, — подступил я снова, — вы – Шекспир или нет?

Человек с вытянутым лбом задумался.

— Если я скажу «да», вы станете задавать вопросы, на которые я не могу или не желаю отвечать. А если скажу «нет», то окончательно повергну вас в смятение. Что же мне ответить?

— Как вам это понравится, — сострил я.

Он расхохотался тихим, частым смехом.

— Послушайте, — наконец обратился он ко мне, — не все ли вам равно? Человеку свойственно сомневаться. Скажи вы, что Шекспира не было, — и вмиг поднимется армия тех, кто в каждой пылинке в моем кабинете будет искать доказательства моего существования. Скажи вы, что Шекспир не сам писал свои пьесы, — на вас с острыми шпагами выйдут все, кто будет доказывать, что автор – именно я.

— А это правда, что вы курили и занимались…, — и тут я покраснел, а мой собеседник невозмутимо продолжал:

— Вы ничего не докажете тем, кто не был рожден живописцем. Игру воображения они принимают за влечения плоти и всячески стараются ее вытащить на свет божий. А истинные влечения проходят мимо них, незамеченные.

— Но вы так и не ответили мне, — я упорно цеплялся к человеку на скамейке, — вы сами – Шекспир?

Он устало вздохнул и опустил глаза долу.

— Шекспир ли я? Странно, что вы меня спрашиваете. В ваше время ведь считают, что даже птица на ветке – это совсем не птица, а то, что вы хотите вместо нее видеть. Так же и я. Вам кажется, что я – это я, потому что вы видели мои портреты, однако груз знаний заставляет вас сомневаться в моем существовании. И потом, с чего бы мне вдруг появиться в вашем городе? А что подумают те, кто никогда в жизни меня не видел и не читал? Для них я самый обычный человек. Да я и есть такой человек. И только мой крест – вот что делает из меня Шекспира.

— И что же я должен теперь думать? – пробормотал я, переводя взгляд на носки своих ботинок.

— Как вам это понравится, — с улыбкой ответил человек.

-4-

Я вновь перевел взгляд на Шекспира, но вместо него я в оцепенении глядел на сморщенную старушку. Не вполне сознавая, что происходит, я прошептал:

— Это вы? –

на что старушка удивленно отпрянула. Тут я понял, что наваждение закончилось. Я встал и быстро зашагал прочь.

Я вышел к Арбатской площади. Здесь ярко горели фонари, стеной шел снег, я облокотился о постамент памятника Гоголю и наблюдал, как люди перебегают дорогу перед автомобилями, торопясь домой. У кого из них был крест? Кто из них был Шекспиром или мог бы им стать? Или, может, гении существуют только в нашем воображении, а так это просто обычные люди? Я не знал. Если это обычные люди, тогда почему я должен спасать от них тысячи других обычных людей? Мысли путались, вопросы падали один на другой, словно снежинки, сугроб в моем мозгу рос, и я наконец ощутил холод. Я повернул обратно и направился к метро через весь бульвар, загребая носками ботинок снег.

Неожиданно мимо меня скользнула тень, какой-то мальчишка с книжкой в руке. Он вынырнул у меня из-за спины и едва ли не вскачь пустился по заснеженному бульвару. Книжка его была зачитанная, из нее даже вылетел листок, и я поднял его с земли. В тусклом свете залепленных снегом фонарей я разобрал монолог Гамлета.

Август 2002 года

Генри Джеймс – О Венеции

Венеция (@Интернет)

Великое счастье — живописать словом. И все же, мне думается, есть известная дерзость в том, чтобы пытаться добавить к сказанному нечто новое. Сколько раз Венеция была запечатлена и на холсте, и на бумаге! Пожалуй, это единственный город в целом свете, который можно посетить, ни разу там не побывав. Откройте наугад любую книгу — там обязательно найдется восторженная песнь о Венеции; зайдите к продавцу картин — вас встретят три-четыре ярко раскрашенных ее «вида». О Венеции решительно ничего не осталось сказать нового. Всякий там был и привез обратно целую коллекцию фотографий. Гранд-Канал таит в себе не больше тайн, чем главные улицы наших городов, а имя Сан-Марко навевает те же мысли, что и колокольчик почтальона. Впрочем, никому не возбраняется вспоминать о хорошо знакомых вещах, и я убежден, что тому, кто по-настоящему любит Венецию, она никогда не надоедает. О ней решительно нечего сказать нового, но и все же старое куда лучше. Истинно грустным будет день, когда появится то новое, о чем придется говорить. Я пишу эти строки, твердо зная, что сказать мне нечего. И я вовсе не претендую просветить читателя; я всего лишь хочу немного освежить его память. Я думаю, мы найдем оправдание автору, который исполнен любви к своему предмету.

Генри Джеймс (Henry James)

Перевод с английского — Юлия Шувалова

Благовещение: Райнер Мария Рильке

Данте Габриэль Россетти — Благовещение

Райнер Мария Рильке — Благовещение

Слова ангела

Ты к господу не ближе нас,
он ото всех далек.
Но лишь тебя в чудесный час
благословляет бог:
ведь так ни у одной из жен
не светятся персты.
Я — день, я — влагой напоен,
но древо только ты.

Я утомлен, путь долог мой,
прости, не я сказал,
что Тот, кто в ризе золотой,
как солнце, восседал,
послал тебе, мечтающей,
виденье с высоты:
смотри: я — возвещающий,
но древо только ты.

Развернуты мои крыла
над кровлею жилья;
так одинока не была
ты никогда — ведь я
чуть виден в комнате твоей,
мои слова просты:
я — дуновенье меж ветвей,
но древо только ты.

Все ангелы в волнении
летят по небесам;
великое смятение
и ликованье там.
Быть может, скорбь средь суеты
в судьбу твою войдет, —
для этого созрела ты,
и ты несешь свой плод.
Ты вход, великий и святой,
твой день определен.
Мой голос, будто шум лесной,
в тебе исчез, окончив твой
тысяча первый сон.

Иду. Так упоителен
напев твоей мечты.
Бог ждет; он ослепителен…

Но древо только ты.

(Перевод: Е. Витковский)